Встаю, чёрные искорки носятся перед глазами. Голова болит, словно с похмелья. Сижу до двух с половиной с фонариком и какой-нибудь глупой книжкой, а потом в восемь на занятия. О, чёрт…
Мои покойные родители такого ужаса бы не снесли.… Боялись книг и моего интеллекта, как огня. Я помню, в квартире была только книжечка «Справочник рыболова» — остальное выбрасывали. Они вообще меня хотели сделать великим виртуозом по настольному теннису, хотя я ни черта в нём не разбираюсь. Когда им сообщали, что я гениален в математике, они как-то странно качали головами, а потом тащили на кружок настольного тенниса.… Хотя, они были весёлые.
Хорошее тогда было настроение, первого января. Пригласили весь дом выпить за счастье в следующем году. Помню, собака Луизы со второго этажа нагадила в мои тапочки. А после третьей бутылки мой пятидесятилетний отец всем нам прокричал, что сейчас проедет наперегонки двести метров, хотя папаша в жизни за руль не садился. Мама восторженно икнула и заявила, что будет его музой. И они вместе, шатаясь из стороны в сторону, побрели к машине какого-то соседа.
Врезались в первый же столб. Красиво взорвались… Искры от пожаров сливались с огоньками петард. Красиво до чёртиков…
Вот так вот я и остался один.
А всё-таки мне их жаль, дураков. У отца была плохая привычка ─ не отвечать. Спрашиваю, а он молчит и делает вид, что думает. Чёрта с два он думает! Да он даже не знает, что это такое! А потом через пять минут изрекает ответ. Я уже и забываю, что спросил. Мать была ужасно пошлая. Всегда заставляла сочинять пошленькие стишочки её подругам на именины. Я писал какую-нибудь пустую фальшь, а она мной потом весь день восторгалась. А восторгаться было, честно говоря, нечем.
***
Читаю книгу. Я её ненавижу, но всё равно читаю. Здесь написано о каком-то путешественнике, которого схватили танзанийские негры и посадили на муравейник. Он просит пощады и задыхается от своих же воплей. Но негры неумолимы. Африка ─ райский уголок. Племена борются за выживание, проламывая друг другу черепа, и в этом помогает память их предков.
В комнату входит Арес. Мерзкая личность. Я его ненавижу, но он друг Мэтта. А по поганым законам дружбы, и я должен его должен терпеть.
─ Здравствуй, Мелло. Рад тебя видеть.
Чёрта с два, рад! Да он меня ненавидит. Ищет, наверняка, этого обкуренного геймера.
─ Я тебя тоже, ─ процедил я
Тоже вру.
─ А где Мэтт?
Ах, вот из-за чего он пришёл! На меня ему, конечно, начхать.
─ Ушёл в спортзал.
Я это буркнул, хотя прекрасно знал, что Мэтт вышел мыться. Нарочно соврал. А Мэтт в любом случае не мог пойти в спортзал. Он ненавидит физкультуру. Из-за курения. Дымит он, как паровоз. После этого он в пробежке последний, даже Ниа, эта вата бежит шустрее. Да, Ниар бежит, как барашек, белый барашек. Толчками. При каждом подпрыгивании чуть скидывает голову, словно бодаясь.
Арес что-то промямлил и вышел. Он не догадался о моём обмане. Не догадался, потому что тупой. Как я его ненавижу…
Ах да, я совсем забыл сказать, что сегодня у нас концерт. Ненавижу такие детсадовские мероприятия. Всё время надо фальшиво улыбаться, да так, что мышцы лица болят. Мне дали выучить стишок:
Дом Вамми наш родной,
Мы все гордимся тобой.
Ты стал нам домом нашим,
Нет места этого краше.
И так далее. Правда бред? Я тоже так думаю. Учу я эту пошлость, как вдруг врывается Мэттью. Разгорячённый из-за душа. Пунцовый румянец на щеках и мокрые волосы, Событие: этот геймер снял свои водолазные очки. А я-то думал, что он родился в них…
─ Ты слышал, что к нам на концерт приедет мистер Круф? ─ прохрипел тот. Пробежался по коридору, а уже хрипит. Надо ему с этим делом заканчивать… Жаль мне иногда его…
─ Мистер Круф! ─ повторил он, плюхаясь на кровать, закуривая. Идиот.
Мистер Круф ─ спонсер нашего приюта. Хозяин какого-то лакокрасочного производства. Люди задыхались на его работе, всё время воняли краской. Лица у них были какие-то выжженные. Меня от этого жирового мешка просто воротит. А для Вамми он всё. Не всё, конечно, но кислые йогурты, которые мы по утрам едим ─ на его деньги. А забор у нас красят, чуть ли не каждый месяц. Его краской.
─ Если мы провалим, Роджер нас живьём съест.
***
В коридорах приюта появился болезненный страх. Из-за вечного огня воспитанники больше не прикуривают (Мэтт ─ не обсуждаемое исключение). Все боялись, у каждого было выступление. Не боялись только я и Ниа. Я из-за того что мне вся эта дребедень до лампочки, Ниа… впрочем, я его не совсем хорошо знаю. Мало ли какие насекомые в его белой головке.
А вот и концерт, проглатываю шоколад и тащусь за Мэттом. В зале душно, чёрт побери. Да ещё этот обкуренный сосед. Как я всё это ненавижу! Ууууу, сытая морда этого чёртого потребителя Круфа! Всё ж, будь я Кирой, убил бы его. Да ещё, какую смерть бы выбрал! Разрыв желчного пузыря, пусть мучается!
Я усмехнулся своей мысли и полегчало.
***
Сцена. Мне передают микрофон. Несколько сотен глаз уставились прямо в мои зрачки. Как будто что-то хотели оттуда выковырять. Все ждали, что мой рот раскроется, и оттуда вырвется зазубренный текст со свойственной фальшивой безмятежностью. Пустота во всех этих глазах. Пустота… Ненавижу! На глаза навернулись слёзы. Ненавижу! Раскрываю рот. Ненавижу…
А рот стал говорить совсем не то, что нужно. Это была песня, да, песня. Её исполнял в моём далёком детстве один чокнутый панк. Его все ненавидели и нарочно выливали грязную воду из окна ему на голову. Прямо выжидали момент и целились. А он мне нравился.
Я как-то шёл в магазин перед его закрытием,
И прохожие не видели моего лица.
Потому что я шёл и смотрел себе под ноги,
И вдруг я встретил зверя, бегущего на ловца.
И я сказал ему: «Зверь, давай скинемся на бутылку.
И разопьём её где-нибудь в уголке.
Ловец подождет, и он спрячет в чулане двустволку,
Поспешим, а не успеем, мы купим напиток в ларьке!»
И я сказал: «Посмотри на эти нелепые серые лужи,
И на людей, бегущих с колбасой по домам,
Разве время сейчас, когда ты так нужен,
Самому попадаться на этот глупый обман?»
И ещё я сказал: «Посмотри на эти машины
И на этих детей, вдыхающих клей.
Давай ты не побежишь на ловца сегодня,
Какой весенний вечерок, не плохо бы выпить портвейн».
В его туманных глазах, словно что-то вдруг загорелось,
И нам хватило даже на две бутылки винца.
Но когда я обернулся назад на какие-то крики,
Зверь вдруг сорвался и опять побежал на ловца.
И я бросился следом
И вдруг я заметил сквозь тополиную сеть,
Как зверь подбежал к прекраснейшей женщине,
И был посажен на цепь.
А трава шелестела, заводы шумели, города продолжали расти,
И я сжал кулаки от жалости к зверю, не умея его спасти.
А зверь и женщина шли сквозь синие сумерки,
Уходящего в прошлое дня.
И она смеялась, а зверь не смеялся,
И он крикнул «Убьют меня!».
И она воткнула нож в его сердце,
А шкуру свезла в лабаз,
И, разбогатев, пообещала себе
Повторить этот трюк ещё раз.
А я стоял на углу, мне осталась свобода и почти два литра вина.
Меня никто не собирался ловить, и я принялся пить до дна.
И намокрывал дождь, и было похмелье и небо цвета свинца.
Но я запомнил, как, не разбирая дороги, зверь бежал на ловца!
Воцарилась болезненная тишина. Все смотрели на меня, как на психа. А я смотрел на них, как волк на собак. Один, но сильный.
На последнем ряду Мэтт зажал руками голову и тихо сказал, но я его услышал:
─ Ойооооой… Мелло…
***
В общем, меня наказали. Роджер долго обвинял мня в пропаганде спиртного в приюте и ещё в какой-то чертовщине, а потом посадил под домашний арест на неделю.
Мэтт на меня смотрел, то ли как на опасного преступника, то ли как на несчастного мученика. А я себя ни тем, ни другим не считал. А я всё же продолжу идти траекторией ярости, направляемой в сторону ненависти. Я, холодный Лёд Девять!
